9 мая все того же 1945 года. Раннее утро. Я еще не знаю, что это День Победы. Меня будит весеннее солнце, оно до краев заполняет окно. В окно заглядывает цветущий куст сирени. А с улицы льется ликующая медь оркестра. Я один на огромной кровати.
Взрослых - никого, исчезли куда-то. И я, как есть в трусишках, выскакиваю на крыльцо. От парка культуры и отдыха по Гоголя движется духовой оркестр. Я со всех ног кидаюсь ему навстречу. А потом, голопузый, босоногий, восторженно шагаю во главе колонны, во главе музыки, во главе праздника. Знали бы вы, какая то была ликующая радость, она несравнима ни с чем. Сейчас, 70 лет спустя, я смотрю на ту фотографию. Смотрю в глаза тому послевоенному пацану, который вместе со взрослыми в далекой от линии фронта Алма-Ате одолевал великое, всенародное лихо под названием "война", испытывая вместе со взрослыми голод, холод, отчаяние, боль. Но ведь и не теряя надежду на победу. Мы заплатили за нее непомерную цену, похоронки были в каждом доме, в каждой семье. И потому она, эта Победа, была тогда и осталась одна на всех, она теперь на всю жизнь в дыхании нашем, в сердцебиении, в кровотоке. А ее у нас пытаются отнять. Пытаются отнять извне, это еще можно понять. Но ведь пытаются отнять изнутри, уличая - в чем? Во лжи - какой? В излишней радости? Но, позвольте, градус радости каждый волен определять себе сам, равно как и степень скорби. Поражает при этом безудержная озлобленность. Одна фразеология чего стоит! Шабаш, свистопляска, идеологическая вакханалия, глумление над памятью фронтовиков… Это о праздновании Дня Победы. Милые, так глумится не кто-нибудь, глумитесь-то вы. Это вопреки вашей воле даже в Киеве в тот день слегка попридержали фашиствующих бандеровцев, поскольку из-за океана раздался хозяйский окрик: "К ноге!". А нам сверх того навязывают дискуссию о ширине черных полосок на оранжевой ленте, обзывают нас "колорадами". Тот самый пацан из далекого 45-го в недоумении: господа-мырзалар, о чем вы? Почему? Зачем? Не отнимайте у самих себя победу. Не оскверняйте память погибших отцов и дедов. Аруахи могут не простить.